— Я даже подумал, что вы обычный мошенник. Лечите человека так, чтобы он никогда не выздоровел. Доходно. Удобно. Безопасно для вашей репутации и кошелька.
Он помолчал. Потом посмотрел доктору прямо в глаза.
— Но после того, что я услышал сегодня...
Его голос стал холоднее льда. Не того, что бывает зимой на улице. А того, что живёт на дне колодцев, куда не падает солнце.
— ...я начинаю подозревать совсем другое.
Пауза затянулась. Я чувствовала, как моё собственное сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как у птицы, попавшей в клетку.
— Вы вовсе не хотели, чтобы маркиза выздоровела. Потому что здоровая женщина перестаёт нуждаться в своём враче.
Генерал слегка наклонился вперёд. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее — тонкие, тёмные, почти незаметные. Чешуя. Он не прятал её. Не сегодня.
— А больная… Никогда не сможет от вас отказаться. Она будет ждать ваших визитов. Ваших советов. Ваших лекарств. Будет доверять только вам. И однажды...
Генерал перевёл взгляд на меня. Потом снова на Арчибальда.
— ...окажется достаточно одинокой, чтобы принять ваше предложение руки.
Улыбка медленно исчезла с лица доктора. Не сошла — исчезла, как стирается мел с доски. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его глазах не сочувствие. Не заботу. Не профессиональную отстранённость.
А страх.
Настоящий. Живой. Тот, который нельзя спрятать за маской, потому что маска уже упала.
Я сидела неподвижно. Руки мои лежали на коленях — я не помнила, как они туда попали. Голова гудела. В висках пульсировало — часто, болезненно, как от удара.
Так вот оно что.
Так вот почему я пила эту гадость месяцами. Так вот почему каждый мой приступ он встречал с таким спокойным сочувствием. Так вот почему он говорил мне, что организм не восстановится. Что я должна беречь себя. Что мне нужен постоянный уход.
Он не лечил меня.
Он меня привязывал к себе.
Медленно, по капле, превращал в ту самую больную женщину, которая не сможет от него отказаться. Которая будет ждать его визитов, как ждут воздуха. Которая однажды, оставшись совсем одна, согласится на всё — лишь бы кто-то был рядом.
Меня затошнило. Не от лекарства. От осознания.
Я посмотрела на свою руку — ту самую, которую он держал. Кожа на ней была бледной, с тонкими синими венами. Рука женщины, которая пережила яд. Которая пережила смерть дочери. Которая пережила осаду, карету, дождь, шкаф, приступы.
И которая только что узнала, что на самом деле она здорова, и что всё это время её травили. Медленно. Методично. С заботливой улыбкой и тёплыми словами.
— Вы... — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы говорили мне, что я красивая женщина. Что я заслуживаю лучшей жизни.