Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.
— Я поверила доктору...
— Тише.
— Я поверила, что ты... что ты… — задохнулась она слезами.
— Тише, милая.
— Я так виновата, — ее голос дрогнул.
— Нет.
Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.
— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.
— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.
— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.
— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.
— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.
Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.
Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.
Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.
— Мама, — прошептала Лотти.
— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.
— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.
Я замерла.
— Останься с ними.
Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.
— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.
Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.
— Нет. Ты не поняла.
— Что, милая?
— Соглашайся.
— На что? — растерянно спросила я.
Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.
— На предложение.
Я перестала дышать.
— Нет… — испуганно прошептала я.
— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.
— Лотти...
— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.
Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.
— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.
Слёзы снова сорвались с её ресниц.
— Кто-то должен позаботиться о них.
— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.
Лотти опустила глаза.
— Я была глупой.
— Нет.
— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.