— Она мне приснилась, — прошептала я, сама не веря собственным словам.
Он замер.
— Лотти приснилась мне, — добавила я, кусая губы.
Лицо генерала изменилось. Совсем немного. Мышца на скуле дёрнулась, губы сжались тоньше. Но я увидела. Боль. Ту самую, которую он прятал за слоями мундира и приказов.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной от дождя. Под ней билось сердце — слишком медленное для человеческого, слишком тяжёлое.
— Она просила... — начала я и не смогла договорить.
Горло сжалось.
— Тише, — послышался шелест его голоса.
Он обнял меня. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая мою голову к своей груди. Я слышала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Так, как дышат, когда пытаются не заплакать.
— Просто сон, — прошептала я. — Наверное, просто сон.
Лагерт молчал.
Я закрыла глаза, а потом открыла, глядя на могильную плиту, как вдруг увидела тонкие светлые линии. Словно кто-то провёл пальцем по влажной пыли.
Я резко отстранилась.
— Погоди… — прошептала я, присматриваясь к плите.
— Что?
— Там… — я не знала, что ответить. Сердце гулко забилось в груди.
Я подошла ближе. Колени ударились о землю и мокрую траву. Сердце перестало биться. Совсем. На одну длинную, страшную секунду.
На камне было написано одно слово. Тонко. Неровно. Будто маленьким пальчиком.
“Мориор”.
Я коснулась букв. Они были настоящими.
Влажная пыль разошлась под моей рукой, оставив на пальцах холодный, липкий след.
— Я напишу… — прошептала я, вспоминая сон.
Голос Лотти прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Так же тихо. Так же светло.
Я медленно опустилась на колени. Трава была холодной, мокрая ткань прилипла к коже.
— Его зовут Мориор, слышишь! Она хотела его так назвать! — закричала я, не веря своим глазам. — Она сказала, что напишет… Слышишь? Она написала!
Лагерт подошёл и присел рядом. Я слышала, как скрипнула ткань его брюк, как он тяжело выдохнул.
— Что?
Я смотрела на надпись сквозь слёзы. Буквы расплывались, дрожали, но оставались на месте. Настоящие.
— Она так хотела назвать сына, — произнесла я уже спокойней. — Она во сне сказала, что напишет имя. Я не думала, что она напишет его здесь…
Он долго молчал.
Потом протянул руку и осторожно коснулся первой буквы. Так бережно, будто боялся стереть последний след жены.
— Мориор, — повторил он хрипло. — Мориор Моравиа… Красиво.
И в этом имени вдруг стало столько боли, столько любви, столько прощания, что я закрыла глаза. Мориор…
— Это всё? — тихо спросил он. А я все еще была поглощена мыслью, что это не сон. И не чья-то злая шутка. Что это правда. Я правда разговаривала с ней.