Я смотрела на него ещё несколько секунд, пытаясь найти в его безупречном лице хоть каплю смущения или осуждения. Но старик оставался совершенно невозмутимым, словно мы обсуждали не его хозяина, а прогноз погоды на завтра. Которые, к слову, в этом мире всегда поразительно точны.
— Вас вообще невозможно смутить? — выдохнула я, чувствуя, как злость понемногу выдыхается, уступая место усталому раздражению.
— За сорок два года службы я слышал о хозяевах значительно более интересные характеристики, — сухо ответил он. — Обычно их произносят в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Я невольно фыркнула. Хотела ещё разозлиться, честно хотела. Но этот невозмутимый старик с его ледяным спокойствием портил весь эффект.
— Он специально это придумал? Лишний повод, да? — спросила я, кивая на поднос.
— Не могу знать, — спокойно ответил дворецкий.
— Можете. Вы всё знаете, — сощурила я глаза, глядя на его безупречную фигуру.
— Не могу сказать, — парировал Грейвс. И теперь он помотал головой. Для убедительности.
— Какая удобная должность. Мистер «Я не могу знать»! — фыркнула я, глядя на ненавистное лекарство.
— Иногда, — согласился он, и в его голосе проскользнула едва уловимая тень иронии.
Я посмотрела на поднос. Ах вот как. Значит, он нашёл способ мной командовать. Низко. Очень низко. Он прекрасно понимал, что я не смогу отказаться. Я могла спорить с ним до хрипоты, кричать, осаждать его дом, спать в карете под дождём, ненавидеть его всей душой. Но если между мной и малышом поставить ложку бульона… Я съем этот проклятый бульон. Если поставить пузырёк с лекарством… Я выпью и его. Потому что в этой войне проигрывала не моя гордость. Проигрывал ребёнок.
Я взяла пузырёк. Стекло было холодным, скользким. Я вытащила пробку, и в нос сразу ударил тяжёлый, землистый запах горькой полыни, смешанной с чем-то металлическим и приторно-сладким. Меня затошнило. Я ненавидела этот вяжущий вкус. Ненавидела этот запах. Ненавидела это ощущение во рту, которое появляется после него.
— Передайте его светлости ещё кое-что, — произнесла я, поднося пузырёк к губам и поморщившись.
— Слушаю.
— Что это нечестно, — выдохнула я, всё не решаясь его выпить.
— Передам.
— И что генерал опустился до наглого шантажа, — я зажмурилась и залпом опрокинула содержимое в рот.
Горечь тут же разлилась по языку, обожгла горло и оставила на нёбе противный, вяжущий привкус ржавого железа. Я поморщилась, чувствуя, как желудок протестующе сжался. Мои щеки надулись, а я прижала руку к губам. Бе!
— Какая гадость, — прошипела я сквозь собственные пальцы.