Вальден был человеком, высеченным из гранита и старых денег. Серебряные волосы, идеально подстриженная борода, взгляд, в котором не ускользала ни одна деталь.
И только когда военный разговор окончательно иссяк, он наконец откинулся в кожаном кресле. Кожа под его весом жалобно скрипнула.
— Дом у вас снова ожил, Лагерт, — произнёс он. Голос графа был низким, с хрипотцой.
Я поднял взгляд.
— В каком смысле?
— Детский плач, — он улыбнулся тонкими бескровными губами. — Признаться, я уже и забыл, как звучит дом, где есть младенец.
Я молча смотрел на него. Вместо коньяка я предпочитал чай. А вот Вальден любил выпить, поэтому не сильно стеснялся.
— Ваш сын — настоящее благословение.
— Безусловно.
Вальден покрутил бокал в пальцах, наблюдая, как свет преломляется в гранях стекла.
— Ему понадобится семья. Полноценная.
Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, ожидая продолжения.
Граф понял, что может идти дальше.
— Простите старика за бестактность... но ребёнку нужна мать.
Я медленно поставил кружку на стол. Фарфор звякнул о металл — чётко, ясно.
— У него есть мать.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают поленья в камине.
— Разумеется. Мы все скорбим о вашей супруге, — спокойно согласился граф. — Но жизнь продолжается.
Продолжается...
Странное слово. Когда умерла Лотесса, мне казалось, что в этом доме время застыло, превратившись в лёд. Теперь я уже не был в этом уверен.
— Моей дочери двадцать два года, — словно между прочим произнёс граф, переходя к сути. — Она прекрасно воспитана. Спокойная девушка. Скромная. Великолепно ведёт хозяйство. Очень любит детей.
Я слушал.
Вернее... пытался слушать.
— Она никогда не спорит, — добавил он, словно это было высшим достоинством в моих глазах.
Никогда не спорит.
Перед глазами неожиданно, с пугающей ясностью возникла маркиза. Стоящая посреди моего траурного зала, с сорванной вуалью, с глазами, горящими дикой, прекрасной яростью.
«Тогда извольте умереть прямо сейчас!»
Я едва заметно сжал пальцы, сжимая кружку так, что фарфор жалобно пискнул.
— Очень рассудительная, — продолжал Вальден.
В памяти всплыла другая картина. Маркиза под проливным дождём, стоящая возле своей покосившейся кареты. Вода стекала по её бледному лицу, волосы прилипли к щекам, но в её взгляде не было ни капли слабости или рассудительности. Только абсолютное, незыблемое неповиновение и решительность.
«Значит, он прекрасно понимает, что такое осада!»
Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул сам собой.
— Простите? — удивился граф, нахмурившись.
— Продолжайте, — произнёс я. Голос был ровным.