Я посмотрела ему в глаза, встречая в них не холод, не отстраненность, а странную, тихую теплоту, которую он не мог больше прятать.
— Похоже… — тихо сказала я, чувствуя, как напряжение медленно, капля за каплей, уходит из мышц. — Осаждать ваш дом становится моей дурной привычкой.
— Вы мне зубы не заговаривайте. Вы сами проговорились, что есть “та” женщина! Так что не надо делать вид, что мы переводим тему! — произнесла я. — Получается, вы уже готовы выбирать?
— И да, и нет.
— Ах, вот как… Значит… другая женщина уже существует. И кто она? Кто будет мачехой моего внука?
Лагерт смотрел на меня очень долго. В его серых глазах не было ни злости, ни раздражения, которые я привыкла видеть за последние дни. Там плескалось что-то другое — тяжелое, темное, почти болезненное. Будто он пытался подобрать слова, которых не существовало в его словарном запасе воина и генерала.
Потом медленно покачал головой. Движение было едва уловимым, но от него у меня внутри все сжалось.
— Вы действительно не понимаете?
Вот это уже была опасная реплика. Тихая, лишенная обвинительного тона, но оттого еще более пугающая. Она звучала не как упрек, а как констатация пропасти между нами, которую невозможно перепрыгнуть.
Я ответила мгновенно, прежде чем успела подумать, прежде чем гордость или страх успели возвести очередную стену.
— Нет! Не понимаю! Потому что еще вчера я была уверена, что вы любили мою дочь!
Слова ударили в тишину комнаты, как камень в воду. Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнули веки. Это был удар. Прямой и точный.
Теперь уже он отвел взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, которая все еще цеплялась за лацкан его мундира, будто я боялась упасть без этой опоры. И когда он снова посмотрел на меня, голос прозвучал так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы не потерять ни звука:
— Я и сейчас ее люблю.
Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсолютная. В ней не было сомнений, не было оговорок.
— Тогда кто эта женщина?
Я спросила это, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику.
И вот теперь он понял. Я видела это в его глазах — момент осознания того, что сказать правду невозможно. Что объяснить эту абсурдную, жестокую ситуацию словами нельзя.
Он смотрел на меня. Я стояла перед ним, опираясь всей тяжестью своего измученного тела на его руку. Ноги гудели, спина ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Я держалась только благодаря этому прикосновению — твердому, горячему, единственному реальному якорю в мире, который снова начал распадаться на части.
И в этот момент... уголки его губ действительно дрогнули.