О каком разговоре?
Я перевернула страницу. Пальцы оставляли на бумаге крошечные влажные следы.
«Я никак не могу отделаться от мысли, что он хотел увидеть рядом с собой совсем другую женщину. Не меня. И каждый раз, когда вспоминаю его в нашем доме, его разговоры с мамой... мне становится страшно. Я начинаю искать в его глазах то, чего, может быть, никогда там и не было. Но нахожу. Или мне только кажется...»
У меня перехватило дыхание. Сердце тяжело ударилось о рёбра, и я почувствовала, как по спине пробежала холодная волна, от которой кожа покрылась мурашками.
Нет...
Лотти...
Что ты такое пишешь?
Я судорожно перелистнула страницу. Бумага хрустнула, сухая и хрупкая, и я испугалась, что порву её.
«Я ревную. Наконец-то смогла написать это слово. Ревную. К собственной матери. Как же это отвратительно. Если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти строки... пусть лучше сожжёт эту тетрадь. Я не хочу, чтобы хоть одна живая душа узнала, какое чудовище живёт внутри меня».
Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью. Я чувствовала, как дрожат руки, как тетрадь ходит ходуном в моих пальцах.
— Маркиза? — негромко окликнул генерал.
Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила тетрадь. Голос прозвучал слишком близко, слишком реально, вырывая меня из этого кошмара.
— Что-то нашли?
Я не ответила. Не смогла. Горло перехватило спазм, и слова застряли где-то под рёбрами, острые, как осколки.
Перед глазами стояли только эти слова.
«Я ревную».
Я быстро перевернула ещё страницу. Бумага шуршала, и каждый звук казался оглушительным в этой мёртвой тишине.
«Сегодня Лагерт предложил съездить к маме. Или ей приехать ко мне. Я отказалась. Я сказала, что она чудовище. Что она испортила мне жизнь. Что больше не хочу её видеть. Я говорила ужасные вещи. Всё что угодно... лишь бы он больше никогда не просил меня ехать к ней. Лишь бы никогда не приглашал её сюда. Иначе... я просто умру от ревности».
Руки задрожали так сильно, что тетрадь едва не выскользнула из пальцев. Я прижала её к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу, как будто это могло удержать мир от распада.
Перед глазами вспыхнули слова доктора Эмиха. «Болезнь началась внезапно...»
Потом... письма.
Сначала — «мамочка». Тёплые, живые, с кляксами от слёз и нарисованными сердечками на полях.
Потом — «уважаемая матушка». Сухие, официальные, без единой запятой не к месту.
Потом — холод. Расстояние. Отказ приезжать. Короткие ответы на мои вопросы. «Всё хорошо, мама». «Не волнуйся». «Я занята».
Всё это время...
Я думала, что дочь перестала меня любить. Что я сделала что-то не так. Что она выросла и ей больше не нужна мать.