А она...
Она ревновала меня к своему мужу?
Нет...
Лотти...
Неужели ты действительно могла так думать?
«Я наконец услышала правду... Папа умер не просто так. Он мешал моей маме. Маркиз Парс был слишком ревнив… Я так скучаю по нему. По тем моментам, когда он был рядом. Пусть раньше он и не обращал на меня внимания, повторяя, что дочь — это сплошное разорение. Но в последнее время мы стали больше проводить времени. И мне больно его терять… А его отравила мама… Чтобы он не мешал ей видеться с генералом…. Какая же я глупая, что сама звала ее в гости. Если бы я знала раньше, я бы никогда не пустила ее на порог…».
Милая… Если бы ты знала…
Это моя вина. Я хотела уберечь тебя от этого ужаса. Хотела закрыть твои глаза и уши, чтобы ты, наивная душа, не слышала и не видела того, что видела я. Эту руку в штанах, это тяжелое сопение возле твоей двери животного, для которого нет ничего святого.
Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. Они падали на тетрадь, размывая чернила, и я испугалась, что смою последние слова дочери.
— Господи... — прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, сломанным.
— Что вы нашли? — снова спросил генерал.
На этот раз в его голосе прозвучала тревога. Настоящая, живая тревога, которую он не смог спрятать за маской безразличия.
Я подняла голову. Посмотрела на него.
Он стоял посреди комнаты, держа в руках какие-то бумаги, но не читал их. Его серые глаза были прикованы ко мне, и в них я увидела то, чего не видела никогда раньше. Страх. Не за себя. За меня.
Потом снова посмотрела на тетрадь. На эти тонкие, хрупкие страницы, которые держала в руках, как последнюю связь с дочерью.
И впервые в жизни...
Испугалась не того, что было написано.
А того...
Кто мог заставить мою дочь в это поверить.
Кто шептал ей эти слова? Кто сеял сомнения?
Я медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат, как колени подгибаются, но держусь на чистом упрямстве. Тетрадь в моих руках дрожала вместе со мной.
— Генерал... — начала я, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Мне нужно... Мне нужно подумать.
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Его лицо было бледным, напряжённым, и я видела, как он борется с собой — между желанием подойти и привычкой держать дистанцию.
— Маркиза...
— Не сейчас, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, похожее на ярость. Но не на него. На того, кто сделал это с моей дочерью. На того, кто превратил её жизнь в ад. — Мне нужно побыть одной.
Он замер. Несколько секунд смотрел на меня, взвешивая, оценивая. Потом медленно кивнул.