Она доверяла ему, потому что знала с детства.
И вдруг, с пугающей ясностью, перед глазами всплыло лицо.
Доктор Эмих.
Его мягкий, размеренный голос, который я слышала десятки раз, когда он приезжал ко мне после отравления. Его привычка говорить негромко, так, будто он открывает тебе единственную истину, которую все остальные не могут увидеть. Его бесконечное:
«Не волнуйтесь, маркиза...»
«Поверьте моему опыту...»
«Я хочу как лучше...»
Я почувствовала, как внутри медленно, мучительно холодеет. Холод поднимался от кончиков пальцев, сковывал движения, холодило виски. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и предательством.
Нет.
Неужели? Честно, я отказываюсь верить!
Он был семейным врачом. Он видел её с детства. Он лечил её простуды, когда она была маленькой, когда она плакала от боли в горле и пряталась за моей юбкой. Он знал все её страхи. Все слабости. Все сомнения.
Он мог сказать ей что угодно.
И она.
Поверила бы.
Потому что кому ещё верить молодой женщине, напуганной, одинокой в огромном чужом доме, если не врачу, которого она знает всю жизнь? Кому ещё довериться, если не человеку в белом халате, который говорит спокойным, уверенным голосом?
Я судорожно прижала тетрадь к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу. Бумага была тёплой, живой, пахнущей её духами — фиалкой и сандалом, которые мы вместе выбирали в той маленькой лавке на углу Пятой улицы, где продавец всегда давал нам попробовать три аромата, прежде чем мы решались.
— Лотти.
Голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот.
— Девочка моя.
Прости меня.
Прости, что я не заметила. Что я была слепа от собственной любви и гордости. Что я думала, будто знаю свою дочь лучше, чем кто-либо, и не видела, как она меняется, как отдаляется, как прячется за короткими, вежливыми фразами.
Прости, что решила — ты просто отдалилась. Что это замужество. Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы.
Прости, что не приехала, когда я чувствовала, что что-то не так, но убеждала себя, что мне кажется.
Прости, что позволила кому-то поселить в твоём сердце этот ужас. Что кто-то, день за днём, по капле, как яд, вбивал тебе в голову, что твоя мать — чудовище. Что я хочу отбить у тебя мужа. Что я ненавижу тебя. Что я убила твоего мерзавца отца, чтобы стать любовницей генерала.
Я не знала, говорил ли он это прямо. Или осторожно, маскируя под заботу. Под профессиональный совет. Под дружеское участие.
Но теперь я понимала другое.Все эти дни я смотрела на случившееся глазами доктора.
Это он сказал мне, что генерал выбрал сына.