Где...
Где тетрадь?
Я резко села. В голове тут же тяжело ударило, кровь прилила к вискам пульсирующим жаром. Мир дернулся, но я удержалась, вцепившись пальцами в простыню.
Но сейчас мне было всё равно.
Тетради не было. Нигде.
Я судорожно откинула одеяло. Пусто. Холодок медленно пополз вдоль позвоночника, оставляя за собой липкий след ужаса.
— Где она? — тихо спросила я. Голос вышел хриплым, сорванным.
Доктор слегка нахмурился, поправляя манжет безупречно белого халата.
— Простите?
Я подняла глаза. Доктор смотрел на меня с вежливым недоумением, склонив голову набок, как птица, изучающая жука.
— Тетрадь. Когда я потеряла сознание, в моих руках была тетрадь! Где она?
Он моргнул. Медленно. Его лицо осталось непроницаемой маской, но в уголках губ дрогнула тень чего-то неприятного.
— Какая тетрадь?
Я молча смотрела ему в лицо. Искала трещину. Искру вины. Но находила лишь спокойствие.
Потом вдруг поняла. Если он действительно тот, кого я подозреваю... то тетрадь уже не имеет значения. Или она уже у него. Или он знает, что там написано, лучше меня. А может, она просто догорает в камине.
Нет. Хватит. Я больше не позволю ему вести разговор. Не позволю ему прятаться за маской заботливого врача.
— Зачем вы сказали Лотти, что я интересна генералу?
В комнате стало очень тихо. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в лучах света.
Доктор медленно моргнул. Потом даже чуть улыбнулся. Удивленно. Искренне.
— Простите? Вы сейчас о чем? Я вас не понимаю…
— Вы прекрасно меня поняли, Арчибальд.
Он положил блокнот на столик. Очень спокойно. Очень размеренно. Щелчок застежки прозвучал как выстрел в тишине.
— Боюсь, нет.
— Я знаю, о чем вы разговаривали с моей дочерью, — произнесла я, не сводя с него глаз. Мои руки все еще дрожали, но я спрятала их под одеялом. — Я знаю, что именно вы настроили её против меня. Вы сеяли сомнения. Вы превратили мою любовь в её кошмар.
Он некоторое время молчал. Изучал меня. Взвешивал. Потом негромко рассмеялся. Совсем чуть-чуть. Словно услышал нелепость, достойную детского сада.
— Маркиза... вам приснился дурной сон? Жар дает галлюцинации. Это нормально после такого приступа. После приступов память иногда смешивает события. Это известное осложнение.
— Зачем, Арчибальд? — не унималась я.
Мой голос дрожал. Но уже не от слабости. От ярости, которая кипела внутри, обжигая горло кислотой.
— Зачем? — повторила я, глядя в его глаза.
Он медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я почувствовала запах его одеколона — тяжелый, сладкий, душивший. Лицо его выражало искреннее сочувствие. Настолько искреннее... Что меня затошнило.